Неточные совпадения
Несмотря на то, что Пульхерии Александровне было уже сорок три года,
лицо ее все еще сохраняло в себе остатки прежней красоты, и к тому же она казалась гораздо моложе своих лет, что бывает почти всегда с женщинами, сохранившими ясность духа, свежесть впечатлений и честный,
чистый жар сердца до старости.
Увидав хлопотавших лакеев над перетиркой посуды и расстановкой тарелок и рюмок, увидав их спокойные, оживленные
лица, Левин испытал неожиданное чувство облегчения, точно из смрадной комнаты он вышел на
чистый воздух.
Старик один засмеялся; Аркадий выразил улыбку на своем
лице. Базаров только затянулся. Беседа продолжалась таким образом около часа; Аркадий успел сходить в свою комнату, которая оказалась предбанником, но очень уютным и
чистым. Наконец вошла Танюша и доложила, что обед готов.
На вид ему было лет сорок пять: его коротко остриженные седые волосы отливали темным блеском, как новое серебро;
лицо его, желчное, но без морщин, необыкновенно правильное и
чистое, словно выведенное тонким и легким резцом, являло следы красоты замечательной: особенно хороши были светлые, черные, продолговатые глаза.
На ней было легкое барежевое платье; гладко зачесанные за уши волосы придавали девическое выражение ее
чистому и свежему
лицу.
Ему все мерещилось это
чистое, нежное, боязливо приподнятое
лицо; он чувствовал под ладонями рук своих эти мягкие волосы, видел эти невинные, слегка раскрытые губы, из-за которых влажно блистали на солнце жемчужные зубки.
Я поспешил исполнить ее желание — и платок ей оставил. Она сперва отказывалась… на что, мол, мне такой подарок? Платок был очень простой, но
чистый и белый. Потом она схватила его своими слабыми пальцами и уже не разжала их более. Привыкнув к темноте, в которой мы оба находились, я мог ясно различить ее черты, мог даже заметить тонкий румянец, проступивший сквозь бронзу ее
лица, мог открыть в этом
лице — так по крайней мере мне казалось — следы его бывалой красоты.
— Вы, разумеется, знаете, что Локтев — юноша очень способный и душа — на редкость
чистая. Но жажда знания завлекла его в кружок гимназистов и гимназисток — из богатых семей; они там, прикрываясь изучением текущей литературы… тоже литература, я вам скажу! — почти вскрикнул он, брезгливо сморщив
лицо. — На самом деле это — болваны и дурехи с преждевременно развитым половым любопытством, — они там… — Самойлов быстро покрутил рукою над своей головой. — Вообще там обнажаются, касаются и… черт их знает что!
Его
лицо, если можно назвать
лицом нос, губы и глаза, выглядывавшие из бурно разросшейся лучистой бороды и пышных, свирепо взрогаченных вверх усов, казалось бы вяло-прозрачным, если бы не глаза, серые, как песок, и блестящие, как
чистая сталь, с взглядом смелым и сильным.
Еще издали завидел я, у ворот стояли, опершись на длинные бамбуковые посохи, жители; между ними, с важной осанкой, с задумчивыми, серьезными
лицами, в широких, простых, но
чистых халатах с широким поясом, виделись — совестно и сказать «старики», непременно скажешь «старцы», с длинными седыми бородами, с зачесанными кверху и собранными в пучок на маковке волосами.
Цвет глаз и волос до бесконечности разнообразен: есть совершенные брюнетки, то есть с черными как смоль волосами и глазами, и в то же время с необыкновенною белизной и ярким румянцем; потом следуют каштановые волосы, и все-таки белое
лицо, и, наконец, те нежные
лица — фарфоровой белизны, с тонкою прозрачною кожею, с легким розовым румянцем, окаймленные льняными кудрями, нежные и хрупкие создания с лебединою шеей, с неуловимою грацией в позе и движениях, с горделивою стыдливостью в прозрачных и
чистых, как стекло, и лучистых глазах.
Необходимо, дабы градоначальник имел наружность благовидную. Чтоб был не тучен и не скареден, рост имел не огромный, но и не слишком малый, сохранял пропорциональность во всех частях тела и
лицом обладал
чистым, не обезображенным ни бородавками, ни (от чего боже сохрани!) злокачественными сыпями. Глаза у него должны быть серые, способные по обстоятельствам выражать и милосердие и суровость. Нос надлежащий. Сверх того, он должен иметь мундир.
Масленников весь рассиял, увидав Нехлюдова. Такое же было жирное и красное
лицо, и та же корпуленция, и такая же, как в военной службе, прекрасная одежда. Там это был всегда
чистый, по последней моде облегавший его плечи и грудь мундир или тужурка; теперь это было по последней моде статское платье, так же облегавшее его сытое тело и выставлявшее широкую грудь. Он был в вицмундире. Несмотря на разницу лет (Масленникову было под 40), они были на «ты».
— Попробую, начну здесь, на месте действия! — сказал он себе ночью, которую в последний раз проводил под родным кровом, — и сел за письменный стол. — Хоть одну главу напишу! А потом, вдалеке, когда отодвинусь от этих
лиц, от своей страсти, от всех этих драм и комедий, — картина их виднее будет издалека. Даль оденет их в лучи поэзии; я буду видеть одно
чистое создание творчества, одну свою статую, без примеси реальных мелочей… Попробую!..
Его поражала линия ее затылка и шеи. Голова ее казалась ему похожей на головы римских женщин на классических барельефах, на камеях: с строгим,
чистым профилем, с такими же каменными волосами, немигающим взглядом и застывшим в чертах
лица сдержанным смехом.
Когда Вера, согретая в ее объятиях, тихо заснула, бабушка осторожно встала и, взяв ручную лампу, загородила рукой свет от глаз Веры и несколько минут освещала ее
лицо, глядя с умилением на эту бледную,
чистую красоту лба, закрытых глаз и на все, точно рукой великого мастера изваянные,
чистые и тонкие черты белого мрамора, с глубоким, лежащим в них миром и покоем.
Он так и принимал за
чистую монету всякий ее взгляд, всякое слово, молчал, много ел, слушал, и только иногда воззрится в нее странными, будто испуганными глазами, и молча следит за ее проворными движениями, за резвой речью, звонким смехом, точно вчитывается в новую, незнакомую еще ему книгу, в ее немое, вечно насмешливое
лицо.
«Да, а потом? Будут все смотреть — голова разбитая,
лицо разбитое, в крови, в грязи… Нет, если бы можно было на это место посыпать
чистого песку, — здесь и песок-то все грязный… нет, самого белого, самого
чистого… вот бы хорошо было. И
лицо бы осталось не разбитое,
чистое, не пугало бы никого.
Он был глубоко изведан Пушкиным, который солнечному своему любимцу, наивному и
чистому избраннику муз Моцарту, влагает слова растерянности пред
лицом неземной силы и земного бессилия искусства.
«Но как же я должен любить Его?» Ты должен Его любить, насколько Он есть не-Бог, не-дух, не-лицо, не оформленное, но одно
чистое, светлое единство, далекое от всякой двойственности.
«Ты должен любить Бога, насколько Он не-Бог, не-дух, не-лицо, неоформленное, а только
чистое, ясное, простое единство, далекое всякой двойственности.
Вот уж запахло деревней — дымом, дегтем, баранками, послышались звуки говора, шагов и колес; бубенчики уже звенят не так, как в
чистом поле, и с обеих сторон мелькают избы, с соломенными кровлями, резными тесовыми крылечками и маленькими окнами с красными и зелеными ставнями, в которые кое-где просовывается
лицо любопытной бабы.
Чистый богослов мыслит от
лица Церкви и опирается главным образом на Священное Писание и священное предание, он принципиально догматичен, его наука социально организована.
Хороши у него глаза были: веселые,
чистые, а брови — темные, бывало, сведет он их, глаза-то спрячутся,
лицо станет каменное, упрямое, и уж никого он не слушает, только меня; я его любила куда больше, чем родных детей, а он знал это и тоже любил меня!
В такие минуты родятся особенно
чистые, легкие мысли, но они тонки, прозрачны, словно паутина, и неуловимы словами. Они вспыхивают и исчезают быстро, как падающие звезды, обжигая душу печалью о чем-то, ласкают ее, тревожат, и тут она кипит, плавится, принимая свою форму на всю жизнь, тут создается ее
лицо.
В самых глупостях, которые говорил Nicolas Веревкин с совершенно серьезным
лицом, было что-то особенное: скажи то же самое другой, — было бы смешно и глупо, а у Nicolas Веревкина все сходило с рук за
чистую монету.
Больная привязалась к доктору и часто задерживала его своими разговорами. Чем-то таким хорошим,
чистым и нетронутым веяло от этого девичьего
лица, которому болезнь придала такую милую серьезность. Раньше доктор не замечал, какое
лицо у Устеньки, а теперь удивлялся ее типичной красоте. Да, это было настоящее русское
лицо, хорошее своим простым выражением и какою-то затаенною ласковою силой.
У него являлось желание помириться с женой, рассказать ей всю
чистую правду, но стоило взглянуть на ее убитое
лицо, как всякое желание пропадало.
Голова доктора горела, ему делалось душно, а перед глазами стояло
лицо Устеньки, — это именно то
лицо, которое одно могло сделать его счастливым,
чистым, хорошим, и, увы, как поздно он это понял!
Любуешься на
чистые, прекрасные его творения, а трудясь над ними до поту
лица, как повелено первому человеку, с любовью лобызаешь край Господней ризы…
Оставшись с Дуней, Дарья Сергевна раздела ее и уложила в постель. В соседней горнице с молитвой налила она в полоскательную чашку
чистой воды на уголь, на соль, на печинку — нарочно на всякий случай ее с собой захватила, — взяла в рот той воды и, войдя к Дуне, невзначай спрыснула ее, а потом оставленною водой принялась умывать ей
лицо, шепотом приговаривая...
— Рассказал ты, братец, что размазал, — молвил наконец ему Марко Данилыч. — Послушать тебя, так и сказок не надо… Знатный бахарь! Надо чести приписать! А скажи-ка ты мне по
чистой правде да по совести — сам ты эти небылицы в
лицах выдумал али слышал от какого-нибудь бахвала?
— «Рост два аршина пять вершков» — кажется, так; «
лицо чистое» — так; «глаза голубые, волосы на голове белокурые, усы и бороду бреет, нос и рот обыкновенные; особая примета: на груди возле левого соска родимое пятно величиною с гривенник»… Конька! возьми свечу! посмотри!
— За пакостные дела — больше не за что. За хорошие дела не вызовут, потому незачем. Вот, например, я: сижу смирно, свое дело делаю — зачем меня вызывать! Курица мне в суп понадобилась, молока горшок, яйца — я за все деньги плачу. Об чем со мной разговаривать! чего на меня смотреть!
Лицо у меня
чистое, без отметин — ничего на нем не прочтешь. А у тебя на
лице узоры написаны.
Она в утреннем белом капоте и в кружевной головной накидке, придерживающей косу.
Лицо у нее
чистое, свежее, точно вымытое росой и только что обсохшее под лучами утреннего солнца; сквозь тонкий батист капота отчетливо обрисовываются контуры наливных плечей и груди. Но Федор Васильич не засматривается на нее и кратко произносит...
— Поверьте, господа, что душой отдыхаешь среди молодежи от всех этих житейских дрязг, — говорил он, придавая своему жесткому и порочному
лицу по-актерски преувеличенное и неправдоподобное выражение растроганности.Эта вера в святой идеал, эти честные порывы!.. Что может быть выше и
чище нашего русского студенчества?.. Кельнер! Шампанскава-а! — заорал он вдруг оглушительно и треснул кулаком по столу.
У всех
лица сияли
чистой, светлой радостью.
Не сдержать табуна диких коней, когда мчится он по широкой степи, не сдержать в
чистом поле буйного ветра, не сдержать и ярого потока речей, что ливнем полились с дрожащих, распаленных уст Фленушки. Брызжут очи пламенем, заревом пышет
лицо, часто и высоко поднимается пышная грудь под тонкой белоснежной сорочкой.
Из кельи Манефы Василий Борисыч вышел на крылечко подышать
чистым воздухом. Благоуханною свежестью пахнуло ему в
лицо, жадно впивал он прохладу. Это не удушливый воздух Манефиной кельи, пропитанный благочестивым запахом росного ладана, деревянного масла и восковых свеч. В светелке, где жил московский посол, воздух почти был такой же.
Чистая, нежная, не поражала она с первого взгляда красотой своей неописанной, но когда Василий Борисыч всмотрелся в ее высокое, белоснежное чело, в ее продолговатое молочного цвета
лицо, светло-русые волосы, жемчужные зубы и чудным светом сиявшие синие глаза, — ровно подстреленный голубь затрепетало слабое его сердечко.
Катков тогда смотрел еще совсем не старым мужчиной с
лицом благообразного типа, красивыми глазами, тихими манерами и спокойной речью глуховатого голоса. Он похож был на профессора гораздо больше, чем на профессионального журналиста. Разговорчивостью и он не отличался. За столом что-то говорили об Англии, и сразу чувствовалось, что это — главный конек у этих англоманов и тогда самой
чистой водылибералов русской журналистики.
А в области
чистого комизма Садовский представлял собою полнейший контраст с комизмом такого, например, прирожденного «буффа», каков был давно уже тогда знаменитый любимец публики В.И.Живокини. В нем текла итальянская кровь. Он заразительно смешил, но на создание строго бытовых
лиц не был способен, хотя впоследствии и сыграл немало всяких купеческих ролей в репертуаре Островского.
Я отдал себя всего тихой игре случайности, набегавшим впечатлениям: неторопливо сменяясь, протекали они по душе и оставили в ней, наконец, одно общее чувство, в котором слилось все, что я видел, ощутил, слышал в эти три дня, — все: тонкий запах смолы по лесам, крик и стук дятлов, немолчная болтовня светлых ручейков с пестрыми форелями на песчаном дне, не слишком смелые очертания гор, хмурые скалы, чистенькие деревеньки с почтенными старыми церквами и деревьями, аисты в лугах, уютные мельницы с проворно вертящимися колесами, радушные
лица поселян, их синие камзолы и серые чулки, скрипучие, медлительные возы, запряженные жирными лошадьми, а иногда коровами, молодые длинноволосые странники по
чистым дорогам, обсаженным яблонями и грушами…
За сыпью я прозреваю истинное
лицо,
чистую сущность
лица.
Она молодая, красивая, с порохом, а я старый, скоро тридцать годов будет, да и красив очень, борода окладистая — гвоздем,
лицо чистое — все в шишках.
Его глаза сверкали — это я ясно помню. В
лице его я не заметил чего-нибудь вроде
чистой жалости, слез — плакали лишь мама, Лиза да Лукерья. Напротив, и это я очень хорошо запомнил, в
лице его поражало какое-то необыкновенное возбуждение, почти восторг. Я побежал за Татьяной Павловной.
По левую руку на корточках сидел красный, с потным
лицом офицерик, принужденно улыбался и шутил, когда били его карты, он шевелил беспрестанно одной рукой в пустом кармане шаровар и играл большой маркой, но очевидно уже не на
чистые, что именно и коробило красивого брюнета.
Он, не снимая пальто и перчаток, сел на стул, и, пока Ромашов одевался, волнуясь, без надобности суетясь и конфузясь за свою не особенно
чистую сорочку, он сидел все время прямо и неподвижно с каменным
лицом, держа руки на эфесе шашки.
Улыбка внезапно сошла с
лица Александры Петровны, лоб нахмурился. Опять быстро, с настойчивым выражением зашевелились губы, и вдруг опять улыбка — шаловливая и насмешливая. Вот покачала головой медленно и отрицательно. «Может быть, это про меня?» — робко подумал Ромашов. Чем-то тихим,
чистым, беспечно-спокойным веяло на него от этой молодой женщины, которую он рассматривал теперь, точно нарисованную на какой-то живой, милой, давно знакомой картине. «Шурочка!» — прошептал Ромашов нежно.
Ночь была полна глубокой тишиной, и темнота ее казалась бархатной и теплой. Но тайная творческая жизнь чуялась в бессонном воздухе, в спокойствии невидимых деревьев, в запахе земли. Ромашов шел, не видя дороги, и ему все представлялось, что вот-вот кто-то могучий, властный и ласковый дохнет ему в
лицо жарким дыханием. И бы-ла у него в душе ревнивая грусть по его прежним, детским, таким ярким и невозвратимым вёснам, тихая беззлобная зависть к своему
чистому, нежному прошлому…